Говорят, что если у текста есть хотя бы один читатель, это уже текст. А если так, погнали. Я решила выложить начало нового опуса о моих любимых мужчинах. Баловство, конечно, но, может, в итоге из этого что-то да выйдет:))) Итак..

© МиссУрри

ONCE UPON A DECEMBER

Отпусти в табун гнедого коня.
В небе месяц молодой, а в полях грачи.
А он глядит куда-то мимо меня,
Наливает по одной и опять молчит.

М.Леонидов

В этом году Рождество в Нёрдлингене выдалось снежным. За ночь сугробы в саду выросли почти вровень с крыльцом, и нижние сегменты решетчатой деревянной рамы были засыпаны искристым белым песком.
Стамп сделал медленный глоток, глядя в заснеженный сад. Виски горячей ударной волной проникло в вялые от домашнего тепла жилы, разлилось по ним пьянящим огнем. Сладкой тяжестью отозвались сосуды головы. Это было истинное наслаждение: теплый уют кабинета; драгоценное тепло, разливающееся по телу, и синеватый от подступающих сумерек сад за окном. Куда приятнее, чем шум и блеск клуба, куда придется идти завтра. А сейчас впереди у него был целый длинный вечер, который он мог посвятить себе и своим последним приобретениям – прекрасным образцам миниатюрной скульптуры, купленным на последнем аукционе.
Держа в руке бокал, он вернулся за стол, сделал еще один глоток, посидел, откинувшись на высокую спинку кресла и наблюдая жаркую пляску огня за каминной решеткой, а затем взялся за дело.
Первой была филигранной работы фигурка монаха (между прочим, дрезденский фарфор XVIII века). Монах опирался на посох, таща за спиной огромный сноп колосьев вперемежку с полевыми цветами (каждый колосок был изготовлен с удивительным изяществом), а из снопа выглядывало смеющееся девичье лицо. В другой руке монах держал жирного гуся; из складок сутаны торчало горлышко бутылки. Стамп снова и снова разглядывал фигурку – и просто так, поставив на ладонь и отведя руку в сторону, и в лупу, наслаждаясь мельчайшими деталями. Следующей была бесподобная солонка (лондонский фарфоровый завод, XIX век): полый пень, по обе стороны которого присели два мальчика-гнома в веселых шапочках, держащие в руках пилу. Стамп оценил нежную чистоту сдержанных оттенков (это было так по-английски), полюбовался тонкими ушными раковинами человечков, отметил детскую игривость их поз, так точно переданную мастером.
Далее его внимания ожидала совершенно бесподобная группа – покрытые белой глазурью фигурки карликов: один, злой и горбоносый, размахивал кинжалом; другой, с лицом печального мопса, наигрывал на лютне из вишни; был еще третий – задумчивый аптекарь в одежде средневекового алхимика, державший в руке большую реторту из свернутого смородинового листа.
Напоследок Стамп оставил самое дешевое, но и, пожалуй, самое волнующее свое приобретение – фарфорового самурая фирмы “Liadro”, купленного не на аукционе, а в дорогом магазине на главной площади, в который он и заглянул-то только потому, что выбирал поблизости сигары.
Самурай был раза в три больше своих фарфоровых сородичей. Фигурка изображала стройного юношу в боевой кольчуге – тонкая и изысканная работа, настоящее знание истории костюма, безупречность техники. Стамп с сожалением подумал, что через полгода мелкие безымянные фирмы начнут копировать эту роскошь, растиражируют, огрубят и опошлят ее. Стамп слегка отодвинул фигурку, чтобы получше ее рассмотреть, и ахнул – из-под причудливого шлема смотрело на него дерзкое, скуластое и пухлогубое лицо Урри. Он повернул статуэтку к свету, но наваждение не проходило: мягкие подушечки под глазами, гневный излом бровей, пухлый мальчишеский рот… Стамп тихо хмыкнул, задумался на миг, а потом нажал одну из кнопок под крышкой стола.
Через минуту в дверь осторожно постучали.
- Входи, Тони, - сказал Стамп.
Лысый Тони, прижимая к груди синюю широкополую шляпу, возник на пороге.
- Будь так любезен, приведи Урри, - сказал Стамп, взвешивая на ладони и протягивая Тони ключи.
Тот уже сделал было шаг вперед, но шеф вдруг передумал:
- Нет, не надо. Я сам к нему зайду.

По резной дубовой лесенке Стамп поднялся на верхний этаж, на широкую галерею, куда выходили двери нескольких комнат. Одна из них, средняя, прекрасно расположенная и обставленная, принадлежала Урри. Стамп приложил все усилия, чтобы мальчик мог с полным комфортом отдыхать и расслабляться после рискованных операций. Так что если теперь эта уютная комната стала тюрьмой, Урри мог пенять только на себя.
Стамп повернул ключ в замке и постучал в дверь согнутым пальцем. Ответа не последовало, и он вошел.
Комната представляла собой дикую и чарующую смесь почти аристократической изысканности и откровенно раггерского стиля. Где заканчивалась работа декоратора и где начинался Урри, понять было трудно. Повсюду среди роскошной обивки и полированного дерева взгляд натыкался на фрагменты мотоциклов, так изящно вплетенные в интерьер, что все предметы мебели казались застывшими химерами. Под стеклянной крышкой столика на гнутых львиных ножках, словно причудливая рыба в толще воды, застыл корпус красавца Harley. На столике возвышалась огромная ваза с фруктами; стояла начатая бутылка голубого бомбейского джина и два стакана; серела окурками хрустальная пепельница.
Самого хозяина нигде не было видно.
- «Чижик-пыжик, где ты был? – На Фонтанке водку пил», - задумчиво проговорил Стамп, оглядывая джин и стаканы и переводя взгляд на металлическое кольцо, закрепленное на стене рядом с широкой кроватью. К кольцу была прикреплена цепь – не тяжелая, но прочная и достаточно длинная, чтобы протянуть ее от постели в ванную или на заснеженный балкон.
Именно туда, на балкон, и тянулась сейчас цепь, а оттуда, в теплую комнату, тянуло бодрым декабрьским сквозняком.
Стамп подошел к двери, толкнул ее и шагнул в вечерний холод.
Урри стоял спиной к нему, опершись на перила и глядя вниз, на далекую площадь, видную отсюда, с пригорка, как на ладони. Там, вокруг ярко освещенной ратуши, шумела праздничная толпа, гремела музыка, сияли огни, клубился ароматный дымок над бесчисленными палатками. Там царило Рождество.
Стамп подумал, что это безумно красиво: стройная темная фигура, чуть ссутулившаяся над причудливой решеткой; снежинки, мягко оседающие на чудесные темно-каштановые волосы; темно-синий вечер и муравейник огней вдалеке. Длинная цепь, змеящаяся через балкон и исчезающая под черной курткой Урри, придавала этой картине зловещий и одновременно волшебный оттенок. Пленный рыцарь; радость жизни, заточенная в замке старого злодея. Стамп готов был поручиться: больше всего на свете Урри хочет оказаться сейчас среди праздничной толпы, но не здесь – в благословенном Теймере. Там Рождество умеют праздновать, как нигде.
Стамп тихо подошел сзади и положил руку Урри на плечо. И, хотя парень стоял к нему спиной, прямо таки увидел, как Урри картинно закатил глаза и прерывисто вздохнул. И только потом обернулся.
- С женой хоть развестись можно, - устало сказал Урри вместо приветствия. – А от вас куда денешься?
- Тут ты прав, никуда, - сдержанно улыбнулся Стамп. – Ну здравствуй, Урри.
- Здравствуйте, шеф.
- Я пришел узнать, может быть, тебе что-то нужно, а ты так нелюбезно меня встречаешь. Ну, чего тебе хотелось бы?
- Веревку и мыло.
- Лавандовое, конечно?
Урри устало смерил его взглядом – только ему присущим образом – снизу вверх, словно собирался драться и оценивал силы противника. Под черной курткой у него был сейчас плотный белый свитер, красиво контрастировавший с темными волосами, смуглой кожей и яркими карими глазами. Стамп снова с удовольствием отметил, какой он ладный, крепкий и в то же время изящный. Приятно владеть ТАКИМ человеческим существом. «Такого и скрутить приятно», - говорил когда-то Черный Гарри. Но к этому чувству примешивалось еще что-то… Что-то похожее… на отеческую любовь? Стамп отмахнулся от этой мысли – сейчас она могла только навредить. Хотя в сердце уже успела разлиться тихая улыбка. И как он ни старался выглядеть строгим, в его голосе звучало тепло, когда он сказал примирительно и насмешливо:
- Ну хватит, У. Тебе грех жаловаться. Комната у тебя прекрасная, цепь удобная, рядом очаровательная женщина. Кстати, а где Сэмми?
- В город отправилась, за подарками для племянников.
- Это для тех, которые сидят на кокосовых пальмах?
- На пальмах лучше, чем на цепи, - тихо сказал Урри.
- Ангел мой, - Стамп постарался говорить как можно строже, - может, напомнить тебе, что на самом деле полагается за побег из семьи?
- Шеф, - твердо сказал Урри, глядя ему прямо в глаза, - не в моих интересах разбалтывать, чем я тут занимался. Отпустили бы вы меня, а? Вам же со мной живется, как на вулкане. Неужели я вас еще не утомил?
- Значит, так, - спокойно, но веско прервал его Стамп. – Твое нынешнее положение, которое тебя так тяготит, - это, милый, только репетиция, и даже не генеральная, той жизни, которая тебя ждет, если ты меня утомишь. Я тебе скажу больше: я тебе позволю жениться и иметь детей – хоть с Сэмми, хоть с другой, и папу к себе забрать, если захочешь, и жить вы будете припеваючи, только взаперти, вот здесь, при мне. Так что сам решай, какой уровень свободы тебя устраивает – прежний или тот, который ты имеешь сейчас.
Урри молчал, глядя вниз и в сторону. Налетевший откуда-то ветер осыпал его мелким снегом, разметал темные волосы.
Тихая, вкрадчивая печаль предательски коснулась сердца Стампа.
- Ладно, У, давай забудем, - он мягко взял Урри за плечо. – Мне тяжело, правда же, тяжело неволить тебя. Но подумай сам: если я проявлю снисходительность, если оставлю твою выходку безнаказанной, на моем авторитете можно поставить крест. Ну, пойдем. Пойдем, выпьем мировую и начнем с чистого листа. Не надо тебе так долго торчать на ветру. Всего четыре месяца прошло, ты не забыл?..
Нет, почему же, Урри помнил, и помнил отлично. Помнил все, что было по эту сторону беспамятства. И то, что было по ту, - тоже. Может, даже еще лучше.

...Пробуждение было ужасным.
Сначала по глазам ударила раскаленная белизна потолка. Урри зажмурился и в первый миг чуть не провалился обратно, в обморочную темноту.
Он попытался пошевельнуться и понял, что связан каким-то странным, изощренным образом – все его тело было зафиксировано ремнями, трубками, которые были не только снаружи, но и внутри. Одну из них он ощущал в горле, и она изводила его, словно кляп, не давала глотнуть, душила, мешала дышать.
В этом болезненном полубреду Урри казалось, что он прекрасно понимает, что произошло: люди Канадца ранили и захватили его, и сейчас он опомнился после обморока в подвале, где его пытали. И продолжают пытать. Эта мысль наполнила его внезапной яростью, он дернулся посильнее, и в ответ все внутри отозвалось такой болью, что раскаленный свет перед глазами погас, будто разом разбили все лампы.
Боль зависла в какой-то невыносимо высокой точке. Время остановилось. Урри не почувствовал укола, когда в руку ему вонзился шприц.
А потом на плечо легла чья-то теплая ладонь. Его сознания с большим опозданием, словно доносясь из невероятной дали, коснулись чьи-то слова:
- Тише, тише… Ну вот, все хорошо. Сейчас станет легче.
Боль медленно, очень медленно отступала. Может быть, и вовсе ничего не менялось, просто он начал привыкать к ней. В мире не осталось ничего, кроме боли. Да еще кроме этого мягкого отеческого голоса. Урри не поверил бы ему, если бы вообще был в состоянии в ту минуту соображать. Но сил ни на что не было – боль оглушила его.
- Тихо, тихо, - успокаивал голос. – Не двигайтесь.
Наконец боль немного отхлынула. Урри открыл глаза и взглянул в склоненное над ним лицо палача.
Лицо было круглым, спокойным, удивительно добрым.
Урри попытался вдохнуть, и из горла, заглушенный ненавистной трубкой, вырвался странный клокочущий хрип.
Наверное, в его глазах был вопрос, потому что круглолицый погладил его по обнаженному плечу и успокоительно, с расстановкой, словно глухому, проговорил:
- Вы в клинике. Вас серьезно ранили. Но худшее позади. Все будет хорошо.
Боль уходила. Сознание туманилось. Урри еще старался удержаться за действительность, не провалиться в сон, но реальность ускользала, словно илистое дно из-под ног, и в конце концов беспамятство, как темная вода, поглотила его.
Уже опускаясь на дно, он, как сквозь толщу воды, слышал голоса:
- Это ваш недосмотр. Слава Богу, обошлось без шока. Парень все-таки на удивление крепкий. Вы понимаете, чем нам могут грозить подобные просчеты?..
- Простите…
- Глаз с него не спускайте. Он должен быть в порядке, во что бы то ни стало.
- Я понял… Простите…
- Ладно, работаем. Досталось же ему… Нарываются ребята, а потом…
Голоса затихали, удалялись, превращаясь в невнятный шум… шум неисправной рации…
В те дни, проведенные в клинике, Урри особенно остро ощутил свою неволю. Его сильное, красивое, выносливое тело было теперь изранено и истерзано, опутано ремнями и трубками, открыто любым взглядам и прикосновениям. Другие решали, оставить его в сознании или погрузить в забытье, позволить чувствовать боль или лишить всякого контакта с миром при помощи инъекций снотворного.
Несколько дней его продержали в странном состоянии между сном и явью. И это было хорошо: в те минуты, когда обезболивающее завладевало его телом, сознание послушно отключалось, и он, как будто вынырнув из влажного тумана, поднимался на крыльцо родного дома в Теймере. Сон приходил, как папины объятия.
Однажды, придя в себя, он увидел перед собой шефа, и ему страстно захотелось вновь потерять сознание. Он закрыл глаза и отвернулся. И уже не видел, с каким растерянным, осунувшимся лицом стоит перед ним Стамп. И как съежились медики – круглолицый крепыш средних лет и молодой человек в очках. Они поняли, свидетелями чего стали, и желали сейчас только одного: исчезнуть. Урри не видел, какой гнев и какая решимость промелькнули в глазах молодого врача.

(Продолжение будет)