• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
19:30 

"Прости-прощай, Одесса-мама, папаша Теймер ждет меня"

Итак, я в очередной раз вернулась из Одессы. На сей раз не было ни Литературного музея, ни экскурсий на киностудию. Зато был парк Шевченко, где, как мне кажется, до сих пор можно наткнуться на затаившегося в чаще Урри. А еще была Молдаванка и булочная Нечипорука. Да-да, та самая, из "Дежа вю". Правда, оказалась она библиотекой (а чем еще она могла оказаться, если за дело берется Люси Бейкшер?).

23:42 

23:31 О.МиссУрри. ONCE UPON A DECEMBER

Говорят, что если у текста есть хотя бы один читатель, это уже текст. А если так, погнали. Я решила выложить начало нового опуса о моих любимых мужчинах. Баловство, конечно, но, может, в итоге из этого что-то да выйдет:))) Итак..

© МиссУрри

ONCE UPON A DECEMBER

Отпусти в табун гнедого коня.
В небе месяц молодой, а в полях грачи.
А он глядит куда-то мимо меня,
Наливает по одной и опять молчит.

М.Леонидов

В этом году Рождество в Нёрдлингене выдалось снежным. За ночь сугробы в саду выросли почти вровень с крыльцом, и нижние сегменты решетчатой деревянной рамы были засыпаны искристым белым песком.
Стамп сделал медленный глоток, глядя в заснеженный сад. Виски горячей ударной волной проникло в вялые от домашнего тепла жилы, разлилось по ним пьянящим огнем. Сладкой тяжестью отозвались сосуды головы. Это было истинное наслаждение: теплый уют кабинета; драгоценное тепло, разливающееся по телу, и синеватый от подступающих сумерек сад за окном. Куда приятнее, чем шум и блеск клуба, куда придется идти завтра. А сейчас впереди у него был целый длинный вечер, который он мог посвятить себе и своим последним приобретениям – прекрасным образцам миниатюрной скульптуры, купленным на последнем аукционе.
Держа в руке бокал, он вернулся за стол, сделал еще один глоток, посидел, откинувшись на высокую спинку кресла и наблюдая жаркую пляску огня за каминной решеткой, а затем взялся за дело.
Первой была филигранной работы фигурка монаха (между прочим, дрезденский фарфор XVIII века). Монах опирался на посох, таща за спиной огромный сноп колосьев вперемежку с полевыми цветами (каждый колосок был изготовлен с удивительным изяществом), а из снопа выглядывало смеющееся девичье лицо. В другой руке монах держал жирного гуся; из складок сутаны торчало горлышко бутылки. Стамп снова и снова разглядывал фигурку – и просто так, поставив на ладонь и отведя руку в сторону, и в лупу, наслаждаясь мельчайшими деталями. Следующей была бесподобная солонка (лондонский фарфоровый завод, XIX век): полый пень, по обе стороны которого присели два мальчика-гнома в веселых шапочках, держащие в руках пилу. Стамп оценил нежную чистоту сдержанных оттенков (это было так по-английски), полюбовался тонкими ушными раковинами человечков, отметил детскую игривость их поз, так точно переданную мастером.
Далее его внимания ожидала совершенно бесподобная группа – покрытые белой глазурью фигурки карликов: один, злой и горбоносый, размахивал кинжалом; другой, с лицом печального мопса, наигрывал на лютне из вишни; был еще третий – задумчивый аптекарь в одежде средневекового алхимика, державший в руке большую реторту из свернутого смородинового листа.
Напоследок Стамп оставил самое дешевое, но и, пожалуй, самое волнующее свое приобретение – фарфорового самурая фирмы “Liadro”, купленного не на аукционе, а в дорогом магазине на главной площади, в который он и заглянул-то только потому, что выбирал поблизости сигары.
Самурай был раза в три больше своих фарфоровых сородичей. Фигурка изображала стройного юношу в боевой кольчуге – тонкая и изысканная работа, настоящее знание истории костюма, безупречность техники. Стамп с сожалением подумал, что через полгода мелкие безымянные фирмы начнут копировать эту роскошь, растиражируют, огрубят и опошлят ее. Стамп слегка отодвинул фигурку, чтобы получше ее рассмотреть, и ахнул – из-под причудливого шлема смотрело на него дерзкое, скуластое и пухлогубое лицо Урри. Он повернул статуэтку к свету, но наваждение не проходило: мягкие подушечки под глазами, гневный излом бровей, пухлый мальчишеский рот… Стамп тихо хмыкнул, задумался на миг, а потом нажал одну из кнопок под крышкой стола.
Через минуту в дверь осторожно постучали.
- Входи, Тони, - сказал Стамп.
Лысый Тони, прижимая к груди синюю широкополую шляпу, возник на пороге.
- Будь так любезен, приведи Урри, - сказал Стамп, взвешивая на ладони и протягивая Тони ключи.
Тот уже сделал было шаг вперед, но шеф вдруг передумал:
- Нет, не надо. Я сам к нему зайду.

По резной дубовой лесенке Стамп поднялся на верхний этаж, на широкую галерею, куда выходили двери нескольких комнат. Одна из них, средняя, прекрасно расположенная и обставленная, принадлежала Урри. Стамп приложил все усилия, чтобы мальчик мог с полным комфортом отдыхать и расслабляться после рискованных операций. Так что если теперь эта уютная комната стала тюрьмой, Урри мог пенять только на себя.
Стамп повернул ключ в замке и постучал в дверь согнутым пальцем. Ответа не последовало, и он вошел.
Комната представляла собой дикую и чарующую смесь почти аристократической изысканности и откровенно раггерского стиля. Где заканчивалась работа декоратора и где начинался Урри, понять было трудно. Повсюду среди роскошной обивки и полированного дерева взгляд натыкался на фрагменты мотоциклов, так изящно вплетенные в интерьер, что все предметы мебели казались застывшими химерами. Под стеклянной крышкой столика на гнутых львиных ножках, словно причудливая рыба в толще воды, застыл корпус красавца Harley. На столике возвышалась огромная ваза с фруктами; стояла начатая бутылка голубого бомбейского джина и два стакана; серела окурками хрустальная пепельница.
Самого хозяина нигде не было видно.
- «Чижик-пыжик, где ты был? – На Фонтанке водку пил», - задумчиво проговорил Стамп, оглядывая джин и стаканы и переводя взгляд на металлическое кольцо, закрепленное на стене рядом с широкой кроватью. К кольцу была прикреплена цепь – не тяжелая, но прочная и достаточно длинная, чтобы протянуть ее от постели в ванную или на заснеженный балкон.
Именно туда, на балкон, и тянулась сейчас цепь, а оттуда, в теплую комнату, тянуло бодрым декабрьским сквозняком.
Стамп подошел к двери, толкнул ее и шагнул в вечерний холод.
Урри стоял спиной к нему, опершись на перила и глядя вниз, на далекую площадь, видную отсюда, с пригорка, как на ладони. Там, вокруг ярко освещенной ратуши, шумела праздничная толпа, гремела музыка, сияли огни, клубился ароматный дымок над бесчисленными палатками. Там царило Рождество.
Стамп подумал, что это безумно красиво: стройная темная фигура, чуть ссутулившаяся над причудливой решеткой; снежинки, мягко оседающие на чудесные темно-каштановые волосы; темно-синий вечер и муравейник огней вдалеке. Длинная цепь, змеящаяся через балкон и исчезающая под черной курткой Урри, придавала этой картине зловещий и одновременно волшебный оттенок. Пленный рыцарь; радость жизни, заточенная в замке старого злодея. Стамп готов был поручиться: больше всего на свете Урри хочет оказаться сейчас среди праздничной толпы, но не здесь – в благословенном Теймере. Там Рождество умеют праздновать, как нигде.
Стамп тихо подошел сзади и положил руку Урри на плечо. И, хотя парень стоял к нему спиной, прямо таки увидел, как Урри картинно закатил глаза и прерывисто вздохнул. И только потом обернулся.
- С женой хоть развестись можно, - устало сказал Урри вместо приветствия. – А от вас куда денешься?
- Тут ты прав, никуда, - сдержанно улыбнулся Стамп. – Ну здравствуй, Урри.
- Здравствуйте, шеф.
- Я пришел узнать, может быть, тебе что-то нужно, а ты так нелюбезно меня встречаешь. Ну, чего тебе хотелось бы?
- Веревку и мыло.
- Лавандовое, конечно?
Урри устало смерил его взглядом – только ему присущим образом – снизу вверх, словно собирался драться и оценивал силы противника. Под черной курткой у него был сейчас плотный белый свитер, красиво контрастировавший с темными волосами, смуглой кожей и яркими карими глазами. Стамп снова с удовольствием отметил, какой он ладный, крепкий и в то же время изящный. Приятно владеть ТАКИМ человеческим существом. «Такого и скрутить приятно», - говорил когда-то Черный Гарри. Но к этому чувству примешивалось еще что-то… Что-то похожее… на отеческую любовь? Стамп отмахнулся от этой мысли – сейчас она могла только навредить. Хотя в сердце уже успела разлиться тихая улыбка. И как он ни старался выглядеть строгим, в его голосе звучало тепло, когда он сказал примирительно и насмешливо:
- Ну хватит, У. Тебе грех жаловаться. Комната у тебя прекрасная, цепь удобная, рядом очаровательная женщина. Кстати, а где Сэмми?
- В город отправилась, за подарками для племянников.
- Это для тех, которые сидят на кокосовых пальмах?
- На пальмах лучше, чем на цепи, - тихо сказал Урри.
- Ангел мой, - Стамп постарался говорить как можно строже, - может, напомнить тебе, что на самом деле полагается за побег из семьи?
- Шеф, - твердо сказал Урри, глядя ему прямо в глаза, - не в моих интересах разбалтывать, чем я тут занимался. Отпустили бы вы меня, а? Вам же со мной живется, как на вулкане. Неужели я вас еще не утомил?
- Значит, так, - спокойно, но веско прервал его Стамп. – Твое нынешнее положение, которое тебя так тяготит, - это, милый, только репетиция, и даже не генеральная, той жизни, которая тебя ждет, если ты меня утомишь. Я тебе скажу больше: я тебе позволю жениться и иметь детей – хоть с Сэмми, хоть с другой, и папу к себе забрать, если захочешь, и жить вы будете припеваючи, только взаперти, вот здесь, при мне. Так что сам решай, какой уровень свободы тебя устраивает – прежний или тот, который ты имеешь сейчас.
Урри молчал, глядя вниз и в сторону. Налетевший откуда-то ветер осыпал его мелким снегом, разметал темные волосы.
Тихая, вкрадчивая печаль предательски коснулась сердца Стампа.
- Ладно, У, давай забудем, - он мягко взял Урри за плечо. – Мне тяжело, правда же, тяжело неволить тебя. Но подумай сам: если я проявлю снисходительность, если оставлю твою выходку безнаказанной, на моем авторитете можно поставить крест. Ну, пойдем. Пойдем, выпьем мировую и начнем с чистого листа. Не надо тебе так долго торчать на ветру. Всего четыре месяца прошло, ты не забыл?..
Нет, почему же, Урри помнил, и помнил отлично. Помнил все, что было по эту сторону беспамятства. И то, что было по ту, - тоже. Может, даже еще лучше.

...Пробуждение было ужасным.
Сначала по глазам ударила раскаленная белизна потолка. Урри зажмурился и в первый миг чуть не провалился обратно, в обморочную темноту.
Он попытался пошевельнуться и понял, что связан каким-то странным, изощренным образом – все его тело было зафиксировано ремнями, трубками, которые были не только снаружи, но и внутри. Одну из них он ощущал в горле, и она изводила его, словно кляп, не давала глотнуть, душила, мешала дышать.
В этом болезненном полубреду Урри казалось, что он прекрасно понимает, что произошло: люди Канадца ранили и захватили его, и сейчас он опомнился после обморока в подвале, где его пытали. И продолжают пытать. Эта мысль наполнила его внезапной яростью, он дернулся посильнее, и в ответ все внутри отозвалось такой болью, что раскаленный свет перед глазами погас, будто разом разбили все лампы.
Боль зависла в какой-то невыносимо высокой точке. Время остановилось. Урри не почувствовал укола, когда в руку ему вонзился шприц.
А потом на плечо легла чья-то теплая ладонь. Его сознания с большим опозданием, словно доносясь из невероятной дали, коснулись чьи-то слова:
- Тише, тише… Ну вот, все хорошо. Сейчас станет легче.
Боль медленно, очень медленно отступала. Может быть, и вовсе ничего не менялось, просто он начал привыкать к ней. В мире не осталось ничего, кроме боли. Да еще кроме этого мягкого отеческого голоса. Урри не поверил бы ему, если бы вообще был в состоянии в ту минуту соображать. Но сил ни на что не было – боль оглушила его.
- Тихо, тихо, - успокаивал голос. – Не двигайтесь.
Наконец боль немного отхлынула. Урри открыл глаза и взглянул в склоненное над ним лицо палача.
Лицо было круглым, спокойным, удивительно добрым.
Урри попытался вдохнуть, и из горла, заглушенный ненавистной трубкой, вырвался странный клокочущий хрип.
Наверное, в его глазах был вопрос, потому что круглолицый погладил его по обнаженному плечу и успокоительно, с расстановкой, словно глухому, проговорил:
- Вы в клинике. Вас серьезно ранили. Но худшее позади. Все будет хорошо.
Боль уходила. Сознание туманилось. Урри еще старался удержаться за действительность, не провалиться в сон, но реальность ускользала, словно илистое дно из-под ног, и в конце концов беспамятство, как темная вода, поглотила его.
Уже опускаясь на дно, он, как сквозь толщу воды, слышал голоса:
- Это ваш недосмотр. Слава Богу, обошлось без шока. Парень все-таки на удивление крепкий. Вы понимаете, чем нам могут грозить подобные просчеты?..
- Простите…
- Глаз с него не спускайте. Он должен быть в порядке, во что бы то ни стало.
- Я понял… Простите…
- Ладно, работаем. Досталось же ему… Нарываются ребята, а потом…
Голоса затихали, удалялись, превращаясь в невнятный шум… шум неисправной рации…
В те дни, проведенные в клинике, Урри особенно остро ощутил свою неволю. Его сильное, красивое, выносливое тело было теперь изранено и истерзано, опутано ремнями и трубками, открыто любым взглядам и прикосновениям. Другие решали, оставить его в сознании или погрузить в забытье, позволить чувствовать боль или лишить всякого контакта с миром при помощи инъекций снотворного.
Несколько дней его продержали в странном состоянии между сном и явью. И это было хорошо: в те минуты, когда обезболивающее завладевало его телом, сознание послушно отключалось, и он, как будто вынырнув из влажного тумана, поднимался на крыльцо родного дома в Теймере. Сон приходил, как папины объятия.
Однажды, придя в себя, он увидел перед собой шефа, и ему страстно захотелось вновь потерять сознание. Он закрыл глаза и отвернулся. И уже не видел, с каким растерянным, осунувшимся лицом стоит перед ним Стамп. И как съежились медики – круглолицый крепыш средних лет и молодой человек в очках. Они поняли, свидетелями чего стали, и желали сейчас только одного: исчезнуть. Урри не видел, какой гнев и какая решимость промелькнули в глазах молодого врача.

(Продолжение будет)

15:25 

Вместо эпиграфа (мой текст будет чуть позже)

Игорь Шкляревский

ВЕСЁЛАЯ БАЛЛАДА

Я мало ел и много думал.
Ты много ел и мало думал.
А в результате – как же так? -
Ты – умница, а я дурак!
Ты засмеёшься – я заплачу.
Ты сбережёшь, а я растрачу.
Ты помнишь – я уже забыл.
Ты знаешь – я уже не знаю.
Но если ты меня простил,
То я вовеки не прощаю.
Ты стар? Глаза твои устали
Следить пронзительные стаи
Несущихся куда-то птиц,
Осенних листьев и страниц?
Тогда я молод, молод, молод,
Люблю дорогу, спирт и холод,
Весенний гай, грачиный грай.
Ты умираешь? Умирай!
Но поскорее выбирай.
Ты в рай? Тогда я в ад! Прощай!


21:03 

Неужели я это сделала?

Итак, я решила создать собственный дневник - для общения, публикации своих, пока еще сырых, вещей, и просто для того, чтобы иметь свое пространство в этом безумном И-нете.

О.МиссУрри

главная